Теория ужесточения кризиса

Прослушать новость

По ходу валютного кризиса в декабре 2014‑го Центральный банк РФ не раз поднимал свою учётную ставку — по сути, ставку предоставления его собственных кредитов крупнейшим коммерческим банкам — и к концу года довёл её до 17 % годовых, втрое выше предкризисных 5.5 %. А ведь и это вдесятеро выше 0.5 % — держащейся уже не первый год ставки Федеральной резервной системы Соединённых Государств Америки и Центрального банка зоны евро. Поэтому ещё в мирное время нашим деловым людям — включая банки — было выгоднее кредитоваться за рубежом. Отсюда и рост валютных резервов ЦБ: он обменивал взятую взаймы валюту на рубли, используемые внутри РФ.

Вследствие такого обмена ЦБ РФ может в принципе в одночасье погасить все валютные долги российских граждан и организаций, переведя их в долги перед самим ЦБ РФ. Такой возможностью и мотивируют режим полного резервирования — выпуска собственной валюты в обращение только в обмен на другие валюты, поступающие в резерв банка. Почему ЦБ не поступил так в разгар кризиса, вызванного западным запретом на дальнейшее кредитование бизнеса РФ, а предоставил людям самостоятельно добывать валюты из других источников (чем и вызвано катастрофическое падение курса рубля: необходимость своевременного погашения ранее сделанных долгов при невозможности перекредитоваться породила ажиотажный внутрироссийский спрос на доллары и евро), будут обсуждать ещё долго. Наши либероиды — адепты веры в благотворность неограниченной свободы личности безо всякой оглядки на общество — объясняют это ссылками на обязательную среди них экономическую теорию.

Рост учётной ставки — то есть создание препятствий кредитованию — мотивируют необходимостью исключить попадание заёмных средств на валютный рынок. Мол, заёмщик купит валюту, через день–другой продаст её подороже — и кредит вернёт, и сам в накладе не останется.

Вроде бы логично. Пока не перейдёшь от логики к арифметике. За 2014‑й год курс рубля упал более чем в полтора раза. В пиковые дни декабря он падал на несколько процентов в день. На фоне возможной прибыли от валютной спекуляции нынешние 17 % в год — мелочь, не заслуживающая внимания. Конечно, прибыль от сделки должна ещё покрывать и риск неудачи — но в данном случае риска никакого: западная кредитная блокада в сочетании с ценовой войной Саудовской Аравии против разработки сланцевых нефтяных месторождений гарантирует заметное падение рубля на пару лет вперёд — хотя, возможно, и с некоторыми зигзагами, заметными при однодневных сделках, но неощутимыми в расчёте на недели и месяцы. Обвал действительно сменился сравнительно плавным спуском — но вовсе не благодаря сверхвысокой кредитной ставке, а по совершенно иным причинам. Прежде всего, очевидно, потому, что первоочередные долги погашены, а дальнейший выход из долговой ямы можно вести плавно, опираясь в основном на текущие поступления от экспорта.

Но довод в пользу удорожания кредита впервые в нашей стране прозвучал вовсе не в декабре 2014‑го. Я слышал его ещё в 1992‑м — на заре изготовления рынка. Правда, тогда говорили не о валютном курсе, а о росте всех цен — инфляции. Ведь иностранных валют в ту пору в стране вовсе не было — зато были номинированные в этих валютах многомиллиардные долги, и почти все доллары, фунты, марки, франки (а евро ещё и в проектах не появился), попадающие в страну в виде новых кредитов или редких крох экспортного дохода, тут же уходили на погашение долгов, почти не попадая на биржу. Зато был массированный и с каждым днём растущий импорт всего подряд: отечественное производство, полупарализованное потоком реформ и разрывом технологических цепочек вследствие бартера (на нём можно организовать взаимодействие двух–трёх предприятий, но никак не десятков), давало с каждым днём всё меньше. Вот тогда наши финансовые гуру — в основном в ответ на просьбы дать предприятиям оборотные средства, дабы те заменили бартер нормальными сделками и восстановили технологически необходимое взаимодействие — в один голос заявили: ставки кредита должны быть выше инфляции — а то любой делец возьмёт кредит, купит товар, немного подождёт и продаст с прибылью, позволяющей и расплатиться с кредитором, и самому заработать. Сделка нарастит денежную массу — значит, подтолкнёт инфляцию.

Опять же убеждает. Если забыть: о кредитах просили в основном не торговцы, а производственники. Именно падение производства породило дефицит товаров — а дефицит неизбежно поднимает цены. Инфляция — рост не просто денежной массы, а отношения денежной массы к товарной. Кредиты обычно берут не для того, чтобы просто подержать товар на складе, а ради производства или хотя бы закупки за рубежом, то есть роста товарной массы. Грамотный и честный бизнес — даже в кредит — противодействует инфляции.

Цены берутся не с потолка — они должны покрыть все издержки бизнеса. В том числе и плату за кредит. Если кто-то один не может удержаться поблизости от общеотраслевого уровня издержек — он разорится. Но учётная ставка центрального банка одна для всей страны — в марксовой терминологии, общественно необходимая издержка. Включать в цены надбавку, покрывающую связанные с кредитом расходы, вынуждены все. Эмитент национальной валюты, пытаясь удерживать свою ставку выше уровня инфляции, гарантирует: инфляция вскоре превысит его ставку.

Это и было в лихие девяностые. Тогда ЦБ РФ чуть ли не ежедневно поднимал ставку, ссылаясь на текущий уровень инфляции — и буквально на следующий же день цены реагировали на это, задирая инфляцию выше новой ставки. Классический порочный круг удалось разорвать, только когда наладилось кредитование российского бизнеса за рубежом, по сравнительно низким ставкам: инфляция стала ориентироваться на оплату дешёвых кредитов.

Да и опыт 2014‑го года доказал: низкая ставка ЦБ никоим образом не способствует разгону инфляции. На протяжении большей части года она составляла 5.5 % — и всё это время, пока не началась кредитная блокада РФ, инфляция держалась около 6–7 % в пересчёте на год.

Уже кувырсот швырнадцать раз я отмечал: либеральная религия разработана ради защиты интересов торговцев, без оглядки на производственников. Но проистекающая из неё теория удержания ставки кредитора последней инстанции — эмитента национальной валюты — выше уровня инфляции бьёт и по интересам торговцев в классическом смысле слова — тех, кто покупает товар для его доставки реальным потребителям. Она вовсе не задумывается о том, откуда берутся товары — в том числе и для спекуляции, то есть покупки исключительно ради ожидания роста цены. Она рассматривает именно спекулятивные сделки — с товаром, возникшим за пределами её поля зрения — как единственно возможные. Формально пытаясь их пресечь, она создаёт условия, обеспечивающие именно им наибольшую прибыльность: дороговизна кредита препятствует производству и торговле, поэтому нехватка товарной массы задирает цены, и спекулятивные сделки оказываются тем выгоднее, чем дороже кредит. Таким образом, современный извод либеральной религии выгоден уже даже не всем торговцам, а лишь тем, кто делает деньги из денег, вовсе не заморачиваясь столь низменными материями, как реальные товары и услуги.

Конечно, при равном и свободном доступе к деньгам часть должников действительно займётся спекуляциями: для них нужно куда меньше ума и фантазии, чем для торговли, не говоря уж о производстве. Если объём спекуляций вовсе не ограничивать, в них могут уйти едва ли не все свободные деньги — как и случилось во время кризисов рубля в 2008‑м и 2014‑м.

Но ограничения возможны разные. Что мешает, например, прямо прописывать в кредитном договоре цель взятия кредита — и потом проверять исполнение договора? Взял кредит на строительство предприятия — покажи, когда оно построено и как работает. Собирался купить товар на продажу — сообщи, где взял и кому отдал. Не смог подтвердить исполнение условий контракта — отвечай по обычным деловым правилам за его нарушение.

Такая работа требует от банков — и прежде всего от Центрального банка — немалых усилий. Зато помогает делу. А не душит экономику страны по рекомендациям либеральной религии.

18.01.2015